ВРЕМЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

ВРЕМЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

ЭССЕ ТАТЬЯНЫ ДАНИЛЬЯНЦ ОБ ОПЫТЕ ИЗОЛЯЦИИ И "ГИБРИДНОМ ВРЕМЕНИ"

Оргкомитет фестиваля пригласил возглавить жюри специального конкурса фестиваля «Гагарин.doc» в номинации «Изоляция» (2020-2021) поэта, искусствоведа, фотографа и режиссера Татьяну Данильянц. Ее эссе «Время неопределенности» было написано весной-летом 2020 года и стало своеобраным камертоном при отборе работ, которые поступили на наш конкурс из 90 стран мира.

Нынче жесткая изоляция сменилась на «гибридое время». Это позволило понять, почувствовать и поделиться своими ощущениями, мыслями и переживаниями недавних дней. Речь о чувствительности, о новой реальности, в которой форсаж становится все еще эффективной, но долгосрочно НЕ продуктивной стратегией. И мысль о любви, которую надо «снова применить», мысль о любви как о «новом электричестве» – эти, и многие другие интуиции поверяю практикой, ежедневно выходя на странные улицы нашего мегаполиса.

Отсутствие выраженной рутины, ежедневных ритуалов и привычек лишает существование ориентиров. «Время неопределенности», которое мы пережили и до сих пор переживаем, во всей его противоречивости и драматичности показывает не только нашу хрупкость, нашу уязвимость, но и наши глубинные связи с физическим миром и необходимость на нем настаивать до последнего. Потому что именно физическая реальность обналичивает нашу телесность, разрешает нам быть собой, с собой и с другими, актуализирует само понятие времени. В то же время нейробиологи говорят, что вспоминание/воспоминание является уникальным, присущим исключительно человеку свойством. Блуждание в лабиринтах памяти, часто лишенное вех и маячков, спасает ли оно нас в ситуации ограниченной физической реальности? Да, если мы знаем, куда возвращаться: места, где мы были счастливы, обладают таинственной способностью отдавать нам свою энергию.
В давние времена, когда слова «карантин», «самоизоляция» мало что значили и тем более не были частью повседневной речи, я, как будто ощущая необходимость в драгоценных накоплениях памяти, в ее «золотом запасе», придумала выставочный проект «Цвет души» (Впервые он был реализован и показан на Московской биеннале современного искусства в 2009 году). В этом проекте я воссоздала личную территорию счастья, рассказав о местах, заряжающих меня энергией. Здесь были и старая дача в подмосковном поселке Трубачеевка, где я провела свои детство-отрочество-юность (синий велосипед, зеленая крыша дачного домика, ветка с позолоченными солнцем листьями), и архивные фотографии с родителями в Африке, в Алжире, где я родилась и провела первые пять лет жизни (гераневые плантации, чуть выцветшая голубизна Средиземного моря, черно-белый апельсиновый сад), и самый экстатический момент моей венецианской реальности: новогодний фейерверк в лагуне (раскаленная краснота остановок вапоретто в абсолютной черноте, – и над всем над этим желтый вольтаж фейерверка). Вольная реконструкция пространств счастья. В долгие часы карантина я всматривалась в эти важные для меня образы (Средиземноморье, молодые родители, дача), думая о семье, роде, о человеческих связях, существующих не только во времени, но и над ним. О связях, которые грибницей пронизывают человеческое бытие, уходя в самые его глубины, и не только. Человека часто уподобляют дереву, корнями уходящему в род, в родовую память, а кроной обращенному во Вселенную. Мне эта метафора кажется сейчас как никогда действенной, актуальной: не забывай о земле, о почве, о связях, но и о том, что все едино. Потому что тогда «…эта драма реальностей, преобладающих над временем и пространством, открывает особую оптику, позволяющую душе, как в сновидении, покидать мир эмпирики и оказываться на территории счастья. В его слоях теряется традиционное восприятие видимости и актуализирует ранее незримые феномены, обнаруживая мерцающий цвет души» (Из статьи Виталия Пацукова «Визуальная поэзия незримого» о выставке Татьяны Данильянц «Цвет души»).
Даже в условиях ограничений физической реальности мы свободны, ведь не отменяется «необъятное внутри нас». Потому что у каждого из нас есть способность не только вспоминать, но и воображать, но и мечтать. Назовем эти способности «способностями к расширению», отчасти похожие на то, что делает с нами виртуальная и дополненная реальности, но тут все происходит через естественные механизмы мозга. Век назад визионер Циолковский напомнил нам о безграничном пространстве живой Вселенной, которую можно помыслить, представить. Эта мысль о бесконечном пространстве Вселенной раздвигает границы видимого, как и размышление о безграничном внутри нас, ведь наше внутреннее пространство неизмеримо.
Мысль о «цифровом засилье» (а может, и «насилии»), о критическом уменьшении физической реальности в эти долгие дни заставляет больше концентрироваться на том, что важно, на том, что по-настоящему интересно. Что для тебя важно? Что образует костяк твоей жизни? Куда ты идешь? Что для тебя ценнее всего в этой одурманивающей вязкости дней? Эти вопросы, сначала ставящие в тупик, позже сами начинают находить ответы, проявляться из еще не оформленной лавы будущего. Иногда на помощь приходят неожиданные вещи, лежащие на самых видных местах; просто присмотрись внимательнее – под этой луной ничто не ново.

Путешествие слов, тихий подвиг языка
Выйдя подчас из портов других культур и традиций, слова совершают таинственные путешествия, полные приключений, чтобы пришвартоваться, бросить якорь в другом языке. Вспышками в русский падали слова из других языков и моментально становились своими. А вот слово «изоляция» прошло долгий путь, чтобы осесть в русской культуре и неожиданно выйти на первый план этой весной. Представление о его происхождении дает целый «пучок» слов: isolatio (новолатинск.) — isolato «уединённый, обособленный» (итал.) - isola «остров» (итал.) - insula «остров» (латинск.; предположительно из in- «в» + salum «море»).
У слова «карантин», закрепившемся в русском языке, тоже своя замысловатая история. Если кратко, то по одной версии оно происходит от итальянского quaranta, а по другой - от французского quarantaine, причем оба означают числительное «сорок». Первым городом, которому удалось взять эпидемию, бушевавшую в средневековой Европе, под контроль, стала Венеция. Всех прибывающих в город моряков помещали на 40-дневную изоляцию (карантин).
За время недавней изоляции впечатления-воспоминания, сдавленные скоростью и потоком жизни, стали расправляться, как «перья на птице», и находить контакт с нашим глубинным «я», да и наше глубинное «я» стало вполне ощутимым, весомым. Ведь пространство (а воспоминание – одно из его форм) неотделимо от времени. Мы замечаем время по его внешним приметам: на наших лицах и телах, в городском пейзаже, в сезонных изменениях годового круговорота. Некоторые изменения можно ощутить быстро и легко, а для того, чтобы выявить другие, нужны длительное время и усилия. Как время трудно поддается исчислению, так и пространство постоянно от нас ускользает, скрываясь в складках нашей памяти. Несколько лет назад фиксация времени, хватание его за край, стало моим пунктиком. Я ходила кругами, пока однажды ко мне не пришло: Время входит в нас,/Как и иголка в мочку уха./Лишая бессмертия.
Одна из форм нашего внутреннего пространства – воображение. «В моменты своей напряженной активности воображение отделяет нас и от прошлого, и от реальности. Оно распахивает окно в будущее» (Гастон Башляр). «Поэтика пространства».. Подумать, помыслить – значит расширить горизонты вещей и явлений. Отсутствие внешних впечатлений отчасти компенсируют прогулки памятью по местам, городам, они помогают додумать недодуманное, обнаружить скрытые связи, сверить «тогда» и «сейчас», собрать пазл в единую картинку, даже если завтра он рассыплется и снова замаячит неопределенность. «Мыслю, следовательно, существую». Ты можешь, конечно, замершими августовскими днями блуждать по Москве, отчасти лишенной своей обычной энергии, ведь ее энергия – в драйве-смятке, в напластовании событий, в цейтноте, в утопическом желании-требовании быть везде одновременно. И эта ее обычная ускоренность и скрашивает, и камуфлирует суть любого мегаполиса, острова островов, сверкающего в середине, в центре, и одинокого, продуваемого всеми ветрами пространства-от-центра. Можешь выискивать любимое и сверять: отзовется - не отзовется, вспыхнет энергией узнавания, энергией памяти-палимпсеста. Разные модели существования городов – разные способы проживания и взаимодействия между людьми, разные вызовы, разные повестки. Но чтобы мы ни говорили о различиях, объединяет нас - сотрудничество и сострадание: «Одиночество – штука и личная, и политическая. Одиночество коллективно – оно и есть город» (Оливия Лэнг. «Одинокий город»). И мы здесь тоже и для того, чтобы сращивать разрозненное, скрещивать одинокое. В дни изоляции я смотрела на фотографии, свои и чужие: снежные из Санкт-Петербурга, таинственные и мощные из Ванкувера и Торонто, нежные из Венеции и Парижа, – и заново открывала мир. Энергия, которая лилась на меня, из ставшей вдруг вневременной фотографии, обладала такой убедительной витальностью, что стало понятно – физический мир может бесконечно отражаться в волшебных зеркалах и пространствах нашей памяти, воображения и мечты. Да, пространство сузилось до квартиры, но и одновременно расширилось до пространства-без-границ.
Мы вступили во время, когда виртуальный мир, с его инструментами/агентами, проявился и заявил о себе наравне с физическим. Открылось зум-пространство и, как по мановению волшебной палочки, мир оказался на ладони. И, конечно, наша чувствительность была атакована этой новой реальностью общения и спровоцировала вопросы. Например, заменяет ли зум физическое общение? Является ли он альтернативой нашей мобильности? Да, зум безгранично расширяет границы, сближает людей, но потом эти связи так же легко и разрушаются, исчезают из сознания, если не подкреплять их нашей физической мобильностью и усилиями, волей к взаимодействию. Да, это наш личный труд и наша работа по созданию полнокровных связей, и так было всегда. Даже самые немыслимо прогрессивные способы дистанционного общения не дотронутся до сердцевины наших целей, ценностей и желаний, не сделают нашу жизнь по-настоящему объемной и полноценной. Потому что они только дополняют физическую реальность, но не заменяют ее. И теперь, после долгого перерыва, во время которого каждый из нас по-своему пережил опыт человека-острова, опыт isola’ции, окружающее воспринимается по-особому, как будто наново, пронзительно и открыто. У кого-то стало острее осознание собственной временности и хрупкости, осознание того, что все, что мы видим (или почти все), было здесь до нас и останется, когда нас уже не будет; у кого-то ярче проявилось осознание драгоценности каждого момента проживаемой жизни, а у кого-то произошло переосознание ценности нашего телесного опыта, опыта-явленного-в-теле. Кого-то этот опыт неопределенности, расшатывания всех существующих ориентиров, опыт «смешанной» реальности научит новому обращению с собой и с другими: вслушиванию в настоящее, в здесь-и-сейчас, отучит действиям «на автомате», по инерции, какими бы удобными они ни были.
И всем нам предстоит обнаруживать новые связи с этим физическим миром, который вдруг как будто отделился от нас и обнаружил свою самодостаточность. И снова очаровываться им, и снова его любить, чтобы этой энергией любви, этим новым электричеством освещать мир. Потому что все остальное уже было.

Текст впервые опубликован в литературно-художественном журнале "Комментарии", №36 (2021)

ТАТЬЯНА ДАНИЛЬЯНЦ, искусствовед (окончила МГХИ им. Сурикова), кинорежиссёр (Высшие режиссерские курсы), фотограф, поэт, лауреат литературной премии «Носсиде» (Италия, 2008, 2011), премии «Бродский на Искье» за «значительный вклад в развитие итало-российских культурных отношений» (Италия, 2018).